Fortuna Imperatrix Mundi

I. Chthonica et Philosophica

I.1. Radicalica

Наши жизненные пути — это продолжение генеалогических ветвлений и силовых линий, которые наши предки вели в своём порывистом стремлении к свету. Мы растём и развиваемся внутри прочного каркаса, созданного их жизненными линиями. Траектории будущего кажутся предрешёнными: без прошлого нет будущего. Обстоятельства, в которых рождается каждый из нас, определяют отправную точку в жизни. Они восстают из Богом данной глины — того земного лона, в коем нам суждено родиться. С этого мига каждый сам волен месить эту сырую глину собственными руками, высекая из неё ту форму, имя которой — Жизнь.

«Из немоты грязи и праха земного был создан человек, и дыхание Всевышнего проникло в кости его». Он лишь странник на полях времён, гость, коему бытие дано как испытание, пока земля не истребует своё обратно и не обратится он в прах — став тем, чем был до начала начал: ничем.

I.2. Continuica

Укоренившись в тяжёлой почве предков, из которой все мы прорастаем, он противостоит бессмысленности жизни. Тот, кто хранит память о своих истоках и семье, способен сберечь внутреннюю независимость, не преклоняясь перед обманчивым блеском настоящего. Истоки указывают путь, но они не дают права на притязания. Генеалогия становится вопросом власти над собственной жизнью. Чтобы пустить корни, требуется мужество.

Потому не стоит удивляться, что греческая античность сумела выразить то, что современный человек в своей неукоренённости окончательно утратил: интуитивно понятую связь земли, смерти и плодородия. В земле таится источник жизни. В земле же обретается и её конец. Лишь осознание этого нерасторжимого единства спасает индивидуальное бытие от неукоренённости и позволяет постичь его как необходимое звено в вечной цепи обновления. Формы продолжения многолики: биологические, культурные, социальные, духовные.

II. Methodica et Biologica

Природа семьи не подвластна диктату какой-либо одной науки. Нам известен биологический род как носитель генетического кода; социальное сообщество как круг взаимных обязательств и заботы; юридическая единица как ячейка потребности, зачастую поддерживаемая и редко санкционируемая социальным государством — и, наконец, нарративная семья, о которой в стыде или вытеснении мы готовы свидетельствовать лишь шёпотом, а подчас и вовсе предпочитаем молчать.

II.1. Genetica

Сквозь призму всех этих аспектов поколение прапрадедов кажется едва ли не антропологическим рубежом. За этим Рубиконом образ предков растворяется: ни лица, ни анекдота, ни отзвука в межпоколенческой памяти семьи. Следом череда предков сливается в полноводные реки эпох, что впадают в безбрежный океан всечеловеческой истории.

Доля ДНК предка в каждом поколении падает экспоненциально — наполовину. Уже через семь-восемь поколений генетический след предка составляет едва ли десятую долю процента. Даже если мы свершили нечто великое и оставили потомкам богатое наследие в эстафете истории — будь то предприятие, библиография или репутация — плоды их трудов всё же остаются конечными. Эхо нашего жизненного крика, посылаемого нами в будущее, почти полностью затихает уже спустя несколько поколений. Наследование узнаваемых черт лица наиболее вероятно лишь в пределах двух-четырёх поколений. В этом узком временном окне генетическая доля ещё достаточно концентрирована, чтобы проявляться физически и физиогномически, прежде чем она заглохнет в эволюционном белом шуме. Черты же характера и склонности — ещё более мимолётны и волатильны. Что же остаётся от нас?

II.2. Anthropologica

Прогулка поздней осенью по Еврейскому кладбищу в Берлине — одному из крупнейших в своём роде — ещё раз подтвердила эту истину: при виде бесчисленных семейных склепов фабрикантов, учёных и деятелей искусства становится ясно, что их преемственность длится три, от силы четыре поколения. После этого захоронения почти прекращаются, ибо „семья как институт памяти“ распадается. После этого потомки создают собственные семьи, и возникают новые единства. Ткань памяти истончается, нити обрываются или намеренно вытягиваются из полотна родительского дома в стремлении к независимости. Новые свадьбы, хозяйства и переезды. Снова миграция, бегство или изгнание. А затем развод, раздел имущества или раздоры, карьеризм и апатия к прошлому — попросту сама жизнь.

III. Historica et Dynamica

III.1. Retrospectiva

Колесо судьбы вращается непрестанно и своенравно. Тот, кто был в самом низу, стремительно возносится ввысь. Ирония судьбы заключается в том, что честный труд может приводить к диаметрально противоположным результатам, как наглядно демонстрирует история собственной семьи: в новой Советской России раскулачивание зажиточных крестьян и депортация в лагеря или колхозы соседствовали со стремительным взлётом детей батраков до банковских постов. Фортуна заново перетасовала постцарское устройство — подобно переоценке всех ценностей. Там, где семья имела доступ к образованию, сохранялось осознание ценности материальных носителей памяти; там же, где жизнь определялась неграмотностью и тяжёлым трудом, в устных преданиях удавалось сберечь лишь биографические фрагменты. Выжить в двадцатом веке для многих означало купить физическое существование ценой ассимиляции. Во многих случаях цепь разрывалась, и язык, культура, обычаи более не передавались следующему поколению.

Русификация ударила и по малым народам: идентичность волжских финнов постепенно вытеснялась, а вместе с ними уходил пласт их истории. Вероятно, моя волжско-финская прабабушка из страха запрещала мужу говорить с детьми на их родном языке. Выданная замуж ещё несовершеннолетней, чтобы избежать раскулачивания и депортации, она больше всего не хотела выделяться. Русификация не пощадила и ашкеназские имена. «Хершель» превратился сначала в «Герша», а позже в «Григория», «Барух» стал «Борисом». Имя становится местом компромисса между жизнью и системой.

Война была ещё одним механизмом забвения и исчезновения, который редко считался с судьбами отдельных людей. Кто-то пал и исчез; кто-то выжил и замолчал. Эвакуации действуют как судьбоносные перемещения людей и вещей — зачастую без возможности вернуться к старому дому, к старым альбомам или к прежним именам. Значение имело лишь голое выживание. Мой прадед не хотел ничего рассказывать, позволял раздаривать свои медали и оставил после себя лишь один спасённый документ. Это не «черта характера», а форма выживания, когда память становится слишком тяжёлой ношей.

Это также объясняет разрыв между поколениями, который проявляется в самом укладе их жизней. Мои прадеды, пережившие тридцатые и сороковые годы, часто были более суровыми, закрытыми и молчаливыми. Мои бабушки и дедушки зачастую не желали ничего знать о войне, нищете и страхе. Вследствие этого мои родители описывают своё детство и юность как взросление в вакууме беспамятства. Память пожирала не только война, но и послевоенная жизнь, в которой сохранение семейной истории редко считалось ценностью.

III.2. Prospectiva

В девяностые годы Фортуна вновь привела своё колесо в движение: привычные институты исчезли; профессии перестали быть гарантом стабильности; деньги обесценились, а связи стали решающим фактором. История не начинается заново в 1945 году с «часа ноль» и не заканчивается в 1991-м, как утверждал Фрэнсис Фукуяма; колесо судьбы вращается неустанно. Переезд моей семьи в Германию, таким образом, вовсе не финал, но лишь следование тем траекториям, что были вверены ветру истории моими родителями — неимоверной подъемной силой их многотрудной жизни. Это продолжение линий миграции и бегства, смены языков и имен, адаптации и утрат. Германия стала для моей семьи скалой стабильности в бушующем море. В то же время это возвращение из лесостепей Поволжья на запад, в полноводные низменности древних прадолин — туда, где германские, славянские, балтийские и ашкеназские линии испокон веков сливаются воедино.
Генеалогические изыскания служат памяти. Они дают истории имена; зачастую имя — это единственное, что сохраняется в метрических книгах и архивах. Архивная работа верна точности свидетельства и свободе слова, чтобы из тишины книжных гор возродить живую память. Поимённо. Так и называется проект.
Передо мной — свадьбы или разводы, дети или одиночество в старости: новые имена, новые ветви, вечно расширяющаяся история. Финал этих записей не трагичен и не триумфален; они — лишь мгновенный снимок, а не пальмовая библиотека из вечных реестров. Это инструмент для продолжения письма.