Кодекс Хаммурапи

I. Деяния вместо документов

В Древнем Вавилоне законы не столько вырезались на мягкой глине табличек, сколько вбивались в кожу жесткой плетью. И там, где плоть была глуха к истязанию, последний суд вершила секира¹:

Кодекс Хаммурапи, § 229: Аще строитель домъ созиждетъ и сотворитъ дѣло своє некрѣпко, тако что домъ падетъ и смерть принесетъ хозяину — да преданъ будетъ смерти и самъ строитель оный.²

Не ведал сей свод ни искупления, ни виры³, но лишь бремя ответственности и суровую правду возмездия. Это была радикальная форма ответственности за результат⁴, не знавшая различий между умыслом и неосторожностью в составе деяния: по большому счёту, не имело никакого значения, действовал ли зодчий по совести и в меру своих знаний; решающим было то, что обрушение дома, не выдержавшего тяжести конструкции, влекло за собой и смерть его создателя. Столь архаичная неумолимость может сокрушить человека, но именно она утверждает священную незыблемость порядка. «Тако бо и решено бысть». В этой интуитивно ощущаемой симметрии справедливости — неумолимом талионе «око за око»⁵, который был окончательно изжит лишь правовым развитием эпохи Просвещения, — ещё не существовало разделения между целостностью творения и самим существованием его творца. То, что может повергнуть в ужас современного человека, — это тотальное и радикальное отсутствие возможности уклониться.

Мнимо цивилизованный человек, напротив, давно заменил кровь чернилами; однако под лощёной поверхностью наших юридических процедур гниёт сама способность отвечать за содеянное — вопреки любым препятствиям. Разумеется, с функциональной точки зрения это великое достижение цивилизации — то, что нам более не нужно убивать. В конце концов, переход от возмездия к ресоциализации заменяет животный, эмоциональный порыв мести функционально-рациональной целесообразностью. В то время как современное правовое государство карает деяние, оно, по всей видимости, всё более размывает саму категорию ответственного лица. Являются ли эти цивилизационные самоограничения моральным «прогрессом» — остаётся вопросом перспективы. Возможно, мы попросту забыли, что некогда означало убийство: признание вины. Вина — это цена суверенитета над собственным деянием. Кодекс Хаммурапи — в своих колоннах и регистрах, предтечах современных строк, — был насквозь пропитан этой суровостью: всякий, кто желал изменить мир, должен был быть готов нести бремя ответственности буквально на своих плечах и, если того потребует рок, погибнуть под руинами своего творения.

Наша эпоха отринула жестокость Кодекса Хаммурапи — а вместе с ней, для многих, и ясную личную ответственность. В остатке лишь беспощадно милосердное правосудие. Эта эрозия ответственности — не просто абстрактная юридическая проблема, но та самая субстанция, что разъедает сплоченность и устойчивость общества. Экономическая система низвергается в пучину недоступности жилья. Никто не несёт ответственности — каждый исполнял свою работу безупречно. Под бременем нормативов строительство становится необозримо сложным и недоступным для среднего класса. Никто не несёт ответственности — каждый строго соблюдал границы своей компетенции. Цены на энергоносители взвинчивают стоимость материалов. Никто не несёт ответственности — всё шло строго по инструкции. Миграция обостряет нехватку жилья и ложится непосильным бременем на полицию, юстицию и муниципалитеты. Никто не несёт ответственности — при том что все решения принимались строго в рамках правил. В этом и заключается парадокс современности: проект терпит крах из-за суммы корректно выполненных частностей; не из-за нарушения правил, а из-за их стерильного совершенства. Это не прогресс. Мы наблюдаем финальное делегирование суверенитета в пустоту.

В то время как мы лишаем индивидуума дееспособности посредством норм, государство всё более утрачивает силу для утверждения монополии на насилие и сохранения своих ключевых компетенций: в Германии концепции безопасности и правила пользования для рождественских рынков, зон запрета на ношение ножей и вокзалов излагаются в постоянно растущих горах бумаг — и всё же мы видим, что общественное пространство теперь лишь администрируется, но не защищается. Цепочки согласований и подтверждений совершенствуются до абсурда — лишь для того, чтобы в итоге мы оказались перед перекрытыми мостами, перегруженными железными дорогами и не построенным жильем. Процедуры превратились в ритуальную самоцель, пожирающий сам результат, словно ползучая немощь. Организованная безответственность нормализуется в кондиционированных залах заседаний, в то время как хребет предпринимательской воли ломается под тяжестью правовой культуры. Мы живем в правовой системе, которая настолько одержима страхом перед ошибкой, что делает успех невозможным. Мы живем в эпоху организованной невиновности, где руины и человеческие жизни — не более чем пункты в досье, а физический крах скрывается за процедурной корректностью. Право без действенного вменения вины остаётся лишь ни к чему не обязывающей прозой. Порядок, в котором более никого невозможно призвать к ответу, — это уже не порядок, а организованная безответственность. И там, где несправедливость становится законом, несогласие становится долгом, а сопротивление — необходимостью.⁶

III. Анатомия боязливости

Гельмут Шмидт как-то заметил: «Немцы склонны к страху»¹³. Эту склонность к страху экс-канцлер связывал с опытом, пережитым «с момента падения нацистского режима и окончания войны», иллюстрируя её последующими волнами общественной тревоги: от коровьего бешенства и гибели лесов до страха перед катастрофами в атомной энергетике. К счастью, скончавшемуся в 2015 году уроженцу Гамбурга на его вековом жизненном пути так и не довелось застать появление движения радикальных климатических активистов «Последнее поколение» как генеалогического продолжения этой цепочки страхов. В психологическом толкование Гельмута Шмидта о специфических чертах немецкого характера с уверенностью прослеживаются следы межпоколенческой травмы.

Горькая ирония нашего времени в том, что инстинкт самосохранения выродился в свою противоположность. Здоровое понимание безопасности как стабильности превратилось в либерально-буржуазную жажду «гарантированной безопасности на все случаи жизни» — опухоль, которая разрастается в теле инвазивного государства. Когда защита гражданина превращается в тотальную систему контроля и страховки, этот порядок попросту душит ту самую жизненную силу, которую он должен был оберегать. Суверенное государство задаёт рамки и полагается на жизнестойкость и энергию своих граждан. Слабое же государство пытается компенсировать своё недоверие грудой предписаний, в которой в итоге задыхаются и порядок, и свобода.¹⁴ Здоровый государственный организм отличается ясностью своих немногочисленных, но незыблемых принципов, а не массой канцероматозно разрастающихся предписаний. Сегодняшний регуляторный зуд — это признак истощения дряхлеющего государственного корпуса, который утратил контроль над главным и в сомнамбулическом трансе бредёт в будущее без цели.

Речь здесь идёт не о тоске по беззаконию и произволу и не об отмене правового прогресса последних столетий. Напротив, речь о переосмысление того, что мы считаем человеком — о той перемене, что в долгосрочной перспективе окажет исцеляющее воздействие на весь государственный порядок. Речь идет о возрождении ремесленной чести. Справедливости ради можно возразить, что «честь» не является юридическим термином, а «убийства чести» — это феномен, импортированный в Германию из ближневосточного региона. Но именно здесь кроется заблуждение: там, где рушится внутренний моральный компас, государство неизбежно вынуждено прибегать к внешнему принуждению. Это дорогостоящий и в конечном счёте обречённый на провал суррогат, призванный заменить собой зрелую и волевую личность.

К этому добавляется и то, что десятилетия деградации на почве избыточного благополучия сформировали общество, патологически избегающее любых рисков. В частном секторе этот процесс еще может сдерживаться конкуренцией, но в государственном аппарате, где всё сводится к формальному исполнению долга, подобная ментальность расцвела пышным цветом.¹⁵ Здесь трудно не вспомнить современную мудрость американского писателя Майкла Хопфа, который в своем постапокалиптическом романе 2016 года устами одного из героев после краха цивилизации констатировал: «Тяжелые времена порождают сильных людей, сильные люди порождают добрые времена, добрые времена порождают слабых людей, а слабые люди порождают тяжелые времена.»¹⁶

Культура работы над ошибками сегодня зачастую сводится к тому, чтобы вовсе их не признавать, а стараться предотвратить их через регламентацию процессов. Это, с одной стороны, обеспечило нам высочайшие стандарты технической безопасности: здания в Германии рушатся редко и редко пылают в огне. Однако сложность не должна служить оправданием для моральной диффузии; техническое разделение труда не освобождает от обязанности принимать окончательное — едва ли не эсхатологическое — личное решение.

Современное государство довело до абсурда великое повествование Достоевского о вине, которое дало название нынешнему циклу текстов «Вина и Доказательство»¹⁷: сегодня мы ведём безупречный учёт и фиксируем каждое доказательство лишь для того, чтобы сама вина не могла возникнуть. Мы должны снова научиться трепетать перед своими (собственными) деяниями. Не из страха перед дисциплинарным взысканием, а из благоговения перед своим (собственным) творением. В духе великого русского писателя нам необходимо возвращение блудного грешника, который не отрицает свою вину, прячась за параграфами, но принимает её как свою сокровенную судьбу. В последний миг нас не спросят, соблюли ли мы все сроки и следовали ли букве каждого закона. В высшей инстанции нас спросят: созидал ли ты — или лишь распоряжался своим существованием? Клал ли ты камень на камень — или прятался за оправданиями и кодексами? В духе Достоевского, в самой глубине бытия сокрыта та первозданная истина, которую не в силах постичь ни один параграф: мы по-настоящему свободны лишь там, где готовы принять на себя бремя вины. Тот, кто бежит от груза ответственности, бежит от самой жизни. Лишь тот, кто готов пасть, обладает правом стоять.