Сколько государства мы получаем за своё государство?

На немецких стройках порой совершается тихое чудо умножения. Ещё до того, как заложен первый камень, успевают разрастись дела, заказаны проверки и задокументированы согласования. У каждого шага есть основание, каждая служебная помета ограждает от ошибки. Никто не поступает неразумно. И всё же из разумных отдельных действий может возникнуть сооружение, самой совершенной частью которого оказывается управление самой возможностью его существования. Возможно, проблема немецкого государства вовсе не в том, что оно делает слишком много. Возможно, оно делает всё больше ещё до того, как вообще становится возможным что-либо сделать.

Ведь государство может быть одновременно и слишком большим, и слишком малым. Большим в регламентации, расчётах и регистрации; малым в принятии решений, построении и принуждении. На бумаге разрастается его форма, в реальности сжимается его фактическое присутствие. Именно здесь показатель доли государства в экономике перестаёт измерять то, что действительно важно. Он измеряет, сколько денег проходит через государственные руки. Но он не измеряет, сколько государства получается на другом конце. Можно перемещать миллиарды, так и не достроив мост; множить полномочия, не порождая ответственности. Германия, возможно, страдает не от избытка государства, а от избытка государственных расходов при недостатке государственности.

Ветхий мост необходимо заменить. Однако между заключением о его состоянии и самим строительством встают финансирование, согласование и конкурсные процедуры; они призваны защищать бюджетные средства, конкуренцию и безопасность. Проблема начинается там, где обеспечение всех условий строительства связывает больше государственной силы, чем само строительство.

Таковы почерк и печать системы, подменяющей ответственность оформлением: экспертизы и эскизы, консультации и комиссии, проверочные заключения и документация — каждый шаг по отдельности имеет свою логику. Но в совокупности они приобретают вторую функцию: важным становится не правильное решение, а уверенность в том, что за неправильное не придётся отвечать в одиночку. Бюрократия превращается в институциональную страховку от ответственности. Решение обволакивают слоями компетенций до тех пор, пока его авторство не задыхается в полной неузнаваемости.

Результаты строптивы. Устоит ли здание, выдержит ли мост, возымеет ли действие политическое решение — выясняется лишь со временем. Процедура же предъявляет свой успех немедленно: обсудили, привлекли, проверили, поторговались. Процедуры послушны. Так вопрос «Чего удалось достичь?» уступает место более удобному: «Была ли соблюдена процедура?» Измеримое побеждает важное.

Чрезмерное регулирование — вовсе не обязательно памятник безграничному доверию к государству. Оно может оказаться его надгробием. Там, где не доверяют праву принимать решение по собственному усмотрению, возникает предписание; где не доверяют заказчику — контроль; где грозит скандал — очередная проверка. Регулирующее государство превращается в архив институционального недоверия к собственному населению. Каждое злоупотребление оставляет после себя норму, каждый провалившийся проект — новый этап проверки, каждая неудачная закупка — новую обязанность документировать. Ошибки оседают слоями. Но эти отложения снимают редко. Бюрократическое государство умеет учиться, но не умеет забывать.

Гражданин оплачивает не только школу или дорогу, музей или мост. Всё чаще он оплачивает ещё и организацию организации их создания: проверку проекта, контроль проверки, документирование контроля, проверку документации. Доля государства может расти, тогда как осязаемый результат — сокращаться. Вопрос распределения превращается в вопрос о плодотворности государства: что остаётся от общественных денег после всех слоёв государственной самоохраны — кроме следа их прохождения?

Величайшая роскошь дееспособного государства — простота: правило, ответственность, решение. Прост лишь сам принцип; его предпосылка стала тяжелее любого формуляра — ответственность. Чем меньше её готовы нести, тем больше требуется подписей. Ни один замысел не становится совершенным от множества составляющих. Качество рождается там, где сложность подчинена соединению простого. Учреждения повинуются тому же закону. Беспорядок не становится умнее оттого, что учреждает комитеты.

Между решением и действительностью разрослось собственное промежуточное царство: вязкая рубцовая ткань из проверок, подстраховок и отчётов, которая после каждой пережитой раны всё плотнее обволакивает государственное тело. Это промежуточное государство питается плодами дела, само ничего не создавая. Каждая новая мера предосторожности сама по себе может быть разумной; но слой за слоем она обволакивает действие, пока тело, защищённое от всякой раны, не утрачивает саму способность двигаться.

Ибо власть не возрастает бесконечно вместе с контролем. Если каждое решение должно пройти через двадцать ступеней подстраховки, ответственность дробится всё мельче, пока ни у кого не остаётся достаточно, чтобы принять решение. Государство может утратить свою власть, стремясь контролировать всё. Сила государства заключается не в возможности бесчисленных вмешательств, а в способности осуществлять немногие легитимные решения. Форма без функции — декорация. Процедура без исполнения — театр власти.

Германии, возможно, нужно не меньше государства, а меньше той рубцовой ткани, что легла между решением и действием: меньше чудес размножения бумаг и сгущённой безответственности — зато больше государства там, где государственность должна себя доказать: в ответственности и исполнении. Утекают ли через государственные руки сорок, пятьдесят или шестьдесят процентов экономического продукта, говорит об этом немного. Для гражданина государственность проявляется там, где дорога проезжая, разрешение выдано, а судебное решение исполнено. Важно, сколько государственной силы действительно доходит до гражданина. Государство, стремясь избежать всякого шрама, связывает свою силу в собственной рубцовой ткани.