Генеалогическое интервью
Кто голоден, тот носит воду.
Редакционная заметка
Данный текст представляет собой литературную реконструкцию, основанную на генеалогических документах, семейных преданиях и историческом контексте. Текст не является подлинной исторической звукозаписью, а представляет собой повествовательную интерпретацию, воссоздающую возможный голос описываемого лица.
I. ליכט — /lɪxt/ — свет
Воздух на кухне пропитан привкусом холодного жира и кислотой давно остывшего супа. Свет голой лампочки анемично дрожит — болезненная, изможденная желтизна, будто ток нехотя, каплю за каплей, цедится сквозь хрупкие жилы проводов, словно через капельницу. Под ним недвижно застыла Хая. Абажур оставляет её лицо в тени; лишь её руки лежат в тусклом круге света.
За гранью светового конуса её контуры медленно истекают в зыбкое марево сумерек. В этом призрачном мире нервных сплетений порядок утрачивает опору; углы комнаты уступают свою геометрию зернистому шуму сетчатки. В этой зыбкости лишь липкий кухонный стол остаётся последней несомненностью — неопрятным островком осязаемости перед тем, как забвение поглотит всё. Всё держится на одной лишь ветхой, истлевшей жиле.
На пятнистой клеёнке её руки покоятся, точно выброшенные на берег остовы. Сизая сеть вен пронизывает рельеф её пергаментной кожи, впадая в артритные узлы и глубокие трещины.
Это руки, которые больше не способны разомкнуться полностью, — застывший слепок десятилетий, сжимавших ледяные дужки вёдер. Каждый вдох посылает в тишину едва уловимый свист. Это седимент лёгких, так и не выпустивших из себя пыль контор.
Она не ждёт вопросов. Она просто даёт им свершиться.
II. הונגער — /ˈhʊŋɡər/ — голод
Интервьюер: Хая, цель нашей беседы — документирование этапов вашей биографии. Начнём с семейного положения. Согласно партийным анкетам ваших сыновей, кончина Гирша Якубовича зафиксирована в 1913 году. На тот момент вам было около двадцати пяти лет, и вы остались в Хотимске, в Могилёвской губернии Российской империи, с двумя несовершеннолетними детьми шести и двух лет. Резервные средства, вероятно, отсутствовали. Укажите конкретный момент, когда наёмный труд в частных домохозяйствах стал для вас стратегией выживания.
Хая: Не было никакого момента. Был только голoд. У кого голoд — тот носит воду. Вот и всё.
Интервьюер: Опишите распорядок вашего дня в первые сутки после захоронения.
Хая: (чешит руки, голос сухой) Что тут спрашивать? Место за столом было пустое, но животы у детей — они были ещё больше пустые. Гирш умер. В шуле он работал, бедный человек, Адонай помяни его душу. Оставил он нам совсем ничего — только имя своё.
Разве мать спрашивает в такой час: «Как мне есть?» Нет. Спрашивается только: «Где есть работа?» Я пошла до людей в штетлье1, до тех, у кого ещё было пару копеек. Кто хочет иметь крышу над головой, тот должен гнуться. Ну, так я и гнулась.
Интервьюер: В какой именно «шул» он осуществлял свою трудовую деятельность?
Хая: (её руки держат клеёнку, будто она читает там ответ) В той деревянной, что в Хотимске была, в самой большой. Что оно изменит — знать это имя сегодня? Всё давно погорело, всё поразобрали дочиста. Для громады2 это был дом до Бога, а для Гирша — только камора3, полная теней и сквозняка. Ночь за ночью он там вахту держал, чтоб Свет Вечный не потух, пока его собственный свет делался всё меньше и меньше.
Сторож в Бейт Кнессет — он как старая метла: пока чисто, он нужен, а как сломается — никто по нём не заплачет. Когда Гирш помер, громада молилась, да. Но молитва — она живот не накормит. Шула осталась, Бог остался, только мы… мы из этого мира выпали вон.
III. אַרבעט— /ˈarbɛt/ — работа
Интервьюер: Смена вашего социального статуса — от супруги меламеда4 и синагогального сторожа к роли подёнщицы в обеспеченных домохозяйствах — классифицируется как резкое снижение жизненного качества. Опишите фактическую физическую составляющую вашей жизнедеятельности зимой тринадцатого года.
Хая: (короткое сухое фырканье, похожее на кашель) Что за качество? Когда в животе урчит, у качества этого нету голоса. В местечке каждый про каждого всё знает, да только жалость — оно хлеба не даст.
Зимой вода сделается как жидкий нож. Тянешь вёдра до колодца, пока не станешь вся тяжёлая, как камень. Пальцы — сперва они красные, потом синие, а после их и вовсе не чувствуешь. Это было моё счастье: кто не чувствует, тот может дольше робить. Я грязь за чужими людьми оттирала, чтоб сыны мои в этой самой грязи не померли с голоду.
Всё делала, что господы сами делать не хотели. Воду нести — а дорога зимой была скользкая, как стекло. Дрова колоть, печи палить. Бельё в речке полоскать, пока пальцы не затерпнут. И бани… Воду до бани тягала. Ведро за ведром. Только тогда и понимаешь, какая вода тяжёлая, когда целый день её на плечах носишь.
Интервьюер: Ваш старший сын, Шалом, зафиксировал в своей автобиографии факт начала трудовой деятельности в качестве ученика сапожника в возрасте одиннадцати лет. Это относится к 1918 году, периоду революционной дестабилизации. Было ли это решение санкционировано вами лично?
Хая: Что вы имеете ввиду?
Интервьюер: Было ли это вашим решением, устроить вашего сына в детском возрасте на работу?
Хая: (короткий, безрадостний смех) Что за решение? Нас жизнь не спрашивала, она просто постановила. Война была, смута была, а в кооперации — там было совсем ништо. Мальчик одиннадцати лет — он же должен иметь в животе больше, чем просто сухой кусок хлеба. Ремеслу он должен был учиться, это было ему во благо. Мужчина без антверка, без ремесла — знаете, это как дом на песке. Он стоит какое-то время, но потом он рушится. Мы не голосили, у кого на это было время? Он шёл до работы, я шла до работы. И вечером была юшка, если а-Шем того хотел. Мы робили. Вот и всё.
Интервьюер: Ваш переход в профсоюзную структуру и получение штатной должности в кооперативном общепите представляется как социальный лифт. Укажите, последовало ли за этим существенное изменение вашего социального положения по сравнению с периодом подённой работы?
Хая: (её пальцы почти незаметно скребут по клеёнке там, где узор давно стёрся) Да, профсоюз был щит, чтоб господа тебя не выгнали просто так, как пса паршивого, вон с порога. А работа — знаете, работа — она всегда работы. Трёшь ты пол в доме богатого или кооперации — спина за политику не спрашивает.
В столовой — там такой жар стоял. А котлы — большие, как бочки. Люди приходят со своим голодом, у них недобрый дух и злые слова, они твой покой съедают вон. Дышать я там дышала только паром да жиром.
После были конторы. Тряпка. Думаешь — оно почище будет, но грязь — она всегда грязь. Она лезет в грудь и садится там крепко, как калх. Как это будет…?
Интервьюер: Известь.
Хая: Да! Чисто должно было быть до господ чиновников. Когда они приходят утром в своих воротничках, они хотят видеть блеск под своими сапогами. Я пепел из печей выскребала, я тёрла, пока в коленях силы не стало. Для них я была метла, что случайно дышит.
IV. רוקן — /ˈrʊkn/ — спина
Интервьюер: Факт выхода на пенсию по инвалидности в 1929 году обусловлен критическим истощением физического ресурса. Опишите психологический аспект перехода от активной занятости к состоянию физической нетрудоспособности.
Хая: (молчит)
Интервьюер: Как вы себя чувствовали, когда вышли на пенсию?
Хая: (она неосознанно потирает колени) Тело — оно тебе всё говорит задолго наперёд, только ты его не слушаешь. В один день оно просто встало — и всё, кончено. Ноги не хотели больше тянуть по лестницам в конторах, а спина — она так и осталась стоять как знак вопроса. Страхкасса мне пенсию дала.
Что я вам скажу? Старая я была уже в сорок лет. Но сыны, барух а-Шем, они уже на ноги стали. Шалом — он уже был в Чернигове, а Симха — у него была своя дорога.
Ну, так я и пошла до Шалома. Такая, как я: когда руки не могут больше хватать тяжкое, она просто садится себе в углу. Сидишь и глядишь, как этот мир бежит мимо. Это такой порядок, так Бог всё сделал.
Интервьюер: В тридцатые годы зафиксировано ваше совместное проживание в Чернигове с сыном Шаломом, впоследствии Семёна, и его супругой Гитой. После многолетней интенсивной физической эксплуатации — классифицируете ли вы данный этап как первый в вашей биографии период фактического отдыха?
Хая: (отрицательно качает головой) Отдых? Отдых — это слово для людей, которым совсем нечего делать в жизни. У меня никогда не бывает отдых. Даже когда ноги уже давно не хотят ходить, голова-то всё равно работает. Вот и была я у Симхале. У него уже была своя семья, Гита была. Зесн5 я на кухне, чистила овощей, штопала носки, а-ахт на киндерлах довала6.
Я уже не была силой, что держит весь дом на плечах, только тенью, что смотрит, чтобы углы оставались чистыми. Старый веник, понимаете… он знает каждый угол лучше, чем молодые люди. Понимаете?
Интервьюер: Да.
Хая: Но хорошо оно было. Хлеб был на столе, мишпоха7 была вся тут. В Чернигове мой Шалом был большой человек, ганцер менш8 председатель от кооперации. За свою старую мамэ он заботился. а-Шем должен дать ему свет за то, что он сделал.
V. מלחמה — /mɪlˈxɔmə/ — война
Интервьюер: Далее последовал 1941 год. Начало боевых действий. Семён был убит в октябре того же года. Каким именно путём до вас дошло официальное извещение о его гибели?
Хая: (голос становится ещё тише, почти без звука) Вести на войне… Они всегда приходят ровно тогда, когда их меньше всего звали. «Он не вернётся» — так они сказали. И что я должна была там делать? Кричать? Если ты кричишь, ты тратишь силу, а сила — нужна, чтобы выжить.
Младшенький мой он был. Мой Симхеле. Где беда была самая большая, там он был. Сперва Татэ9 в тринадцатом году, теперь зин10 в сорок первом. Голодная на мужчин эта земля, просто съедает она их. Молилась я за него, по-своему, к а-Шему, но что помогает та молитва против железа?
Дышать дальше я должна была для других, о киндерлах11… Нельзя лечь и помереть, когда маленькие хотят кушать. Уйти мы должны были. Просто уйти в этот холод, чтобы жизнь совсем нит кончилась.
Интервьюер: Эвакуация. Состав группы: нетрудоспособная женщина, невестка репродуктивного возраста с детьми. Опишите фактические условия этого принудительного перемещения в тыл.
Хая: (она слегка покачивается корпусом вперёд и назад) Грязь. Кельт. Этот стук вагонов, што никогда не кончается. На пекелех12 своих сидели, на этом биселе добра, што ещё осталось. Когда слышишь, што самолёт летит — не за себя трясёшься, за деток. «Едь дальше!» — кричишь в самом сердце, — «Только не вставай!» Как скотину нас гнали из одного вагона в другой, не был ты больше человек.
Моя спина, она уже давно была плохая от этих лет в конторах, а ноги — пухлые были, упаси Бог, толстые, как стволы. Но што ты будешь делать? Сжимаются все вместе, греешься дыханием соседа. В эвакуации никто тебя не спросит: «Хая, ты инвалидка? Хая, што тебе болит?» Если не бежишь — остаёшься лежать. А кто ляжет — того шней13 съест. Мы? Мы не легли. Мы держались за жизнь, пока дым наконец не разошёлся. «Хай» на иврите это жизнь!
VI. עמער — /ˈɛmər/ — вёдра
Интервьюер: Спасибо за ответ. Ваше возвращение в Костюковичи в 1944 году предшествовало Вашей смерти. Испытывали ли Вы осознание завершённости своей жизненной функции по факту возвращения на место постоянного проживания?
Хая: (её руки выпускают кухонное полотенце) Я хотела вернутся, чтобы землю под ногами почувствовать, только это и хотела ещё раз. Ту землю, что знаешь. Костюковичи… что я вам скажу? Это уже не был штетл. Одни развалины, аш, серое ничто. Но всё ж таки хейм. Наш хейм.14
Я больше не хотела, устала — миде я была, понимаете? Но не та мидекайт15, когда весь день чужим людям бельё трёшь. Нет. Это была мидекайт, што села глубоко.
Шалом жил, донк а-Шем16. И детки, мои эйниклех17 были тут — биселе нахес, моя радость. Гликс-Редел, понимаете, колесо, оно крутится дальше, даже если сам уже не можешь. Всё, что должна была — я сделала. Свой груз я донесла. Эймер я таскала, эти тяжкие, клятые вёдра. Через голод детей тянула, на своих жилах их держала, чтоб не упали. Войну пережила, голес — бегство. А потом… потом хватит, стало генуг. Время пришло. Тихими быть. Совсем генуг.
Интервьюер: Если бы у вас была возможность передать последующим поколениям — вашим внукам и правнукам — некую квинтэссенцию, касающуюся не политических или исторических процессов, а самой природы жизни, как бы она была сформулирована?
Хая: (её зрачки мерцают в темноте, она впервые смотрит прямо на интервьюера) Что я вам скажу напоследок? Глядите на моих зин. Симхале, Шалома … они не тягают. И рукн у них не зенен гебогн, не согнуты до самой земли спины. Почему? Потому что у них есть учение.
Выше надо идти, фарштейн? Хватайтесь за книги крепче, а не за эймер. Чтоб ваша спина осталась ровная, а не сделалась как мой хребет — вечный фрагезейхен.18 Лирнен надо, учиться — это значит не быть метлой, что случайно дышит. Пока есть в вас коах… сила — тянитесь к-лихт, до света. Глядите вверх, а не под ваши фиссн. Это мой вам наказ.
Дос из майн цивое. Теперь — совсем генуг.
- местечко ↩︎
- Тяжёлое, старое слово для обозначения каморки или чулана, подчёркивающее бедность и тесноту. ↩︎
- сельская община на Украине и в Белоруссии до начала XX века, а также собрание членов этой общины; сход ↩︎
- учитель в хедере и караимском мидраше. ↩︎
- сидела ↩︎
- следила за детьми ↩︎
- семья ↩︎
- большой человек ↩︎
- отец ↩︎
- сын ↩︎
- детки ↩︎
- пакеты ↩︎
- снег ↩︎
- дом ↩︎
- усталось ↩︎
- слава Богу ↩︎
- внуки ↩︎
- знак вопроса ↩︎