К числу самых странных явлений нашей культурной жизни относится то, что едва ли какой-либо другой замысел встречает столь широкое общественное одобрение, как возвращение утраченных зданий. И в то же время именно это стремление в редакциях и профессиональных объединениях архитектурной среды нередко отвергается как вытеснение прошлого или китч, тогда как горожане ищут в нем чувство узнаваемости, а общественные инициативы собирают пожертвования. Недавно на это противоречие в беседе с Ясмин Козубек обратил внимание и Дитер Штайн: почему именно часть архитектурного сообщества столь решительно сопротивляется желанию восстановить исторический облик городов?
Этот разлом проходит между двумя мирами. С одной стороны — потребность в родине и происхождении, которую профессиональный дискурс быстро объявляет ностальгическим порывом чувств. С другой — арсенал понятий вроде аутентичности, честности материала и современности. Тот, кто ими оперирует, легко приобретает видимость интеллектуального превосходства. Однако за этим фасадом скрывается сомнительная аксиома. Она сводится к одному вопросу: почему именно мгновение разрушения — бомбами или бульдозерами — должно считаться исторически более истинным, чем облик, формировавшийся столетиями и придававший городу память и лицо?
Это недоразумение коренится в суженном понимании аутентичности, которое приковывает сущность архитектуры к материи. Камень и его руина превращаются в привилегированных носителей и мерило истории. Истинным считается лишь то, что пострадало; восстановленное же оказывается под подозрением в подделке.
Такое мышление упускает из виду, что европейская архитектура никогда не исчерпывалась одной материей. В ее основе всегда лежал духовный замысел. Еще до того, как был уложен первый кирпич, уже существовал мысленный каркас, образ, складывавшийся из меры и ордера, света и тени. Это disegno — развертывание пропорционального и геометрического порядка. Проект — не просто техническая инструкция по строительству. В нем концентрируется формально-историческое и общественно-политическое высказывание.
Если оболочка гибнет в огненном смерче и бомбардировке, идея формы продолжает жить в чертежах. Историческая архитектура Европы основана на знании формы, воплощающемся в типах, пропорциях и ордерах и способном передаваться дальше.
Именно этим архитектура отличается от тех видов искусства, содержание которых заключено в неповторимом акте исполнения. Разбушевавшиеся ведра с краской Джексона Поллока реконструировать невозможно, потому что случайность здесь неотделима от самого художественного жеста. Архитектура же подобна музыке, ставшей камнем.
Исполнение «Страстей по Матфею» не становится подделкой лишь потому, что сам Иоганн Себастьян Бах не стоит за дирижерским пультом, а инструменты материально не тождественны инструментам XVIII века. Партитура позволяет музыкальной форме вновь обрести плоть. Почему именно архитектура должна быть тем искусством, чей характер произведения исчезает вместе с физической оболочкой? Она представляет собой методический и ремесленный перевод унаследованной партитуры в построенное пространство.
Противники реконструкции возражают, что разрушение является историческим фактом и потому не должно быть скрыто. Этот довод путает документирование утраты с обязанностью навечно сохранять обезображивание.
Если человеку выбили зуб, пробел в зубном ряду — подлинный след прошлого. Однако никому не приходит в голову во имя нравственной правдивости требовать мужества жить с этой дырой. Имплант не отрицает удара; он устраняет его последствие. Не всякая рана получает право на вечность только потому, что однажды была нанесена.
Существует и право на исцеление.
Городской организм также имеет право на целостность собственного облика. Восстановление не вычеркивает случившееся из истории. Воссозданное здание тоже несет рану в собственной биографии. Пустота остается частью памяти. Но парализующая боль утраты не обязана получать последнее слово. Реконструкция добавляет истории новый — исцеляющий — слой.
Насколько плодотворной и в то же время противоречивой может быть такая практика, показывает Берлинский дворец. Его восстановление — не безупречная иллюзия, а многослойный компромисс. Реконструированные барочные фасады Андреаса Шлютера залечили градостроительный шрам, вернули историческому ансамблю композиционную связность и восстановили сеть визуальных связей и перспектив.
Лишь с возвращением этого объема вновь стало читаемым утраченное пространственное отношение частей города друг к другу. Одновременно здание не скрывает собственных разрывов: за исторической оболочкой действует современный комплекс с новым содержанием. Этот разрыв можно критиковать как непоследовательность, ведь архитектура — это не только фасад, но и внутреннее пространство. И все же именно в этом напряжении проявляется свидетельство мучительного поиска собственной идентичности после объединения Германии.
Еще показательнее судьба Берлинской строительной академии, возведенной в 1836 году. Революционный шедевр Шинкеля после Второй мировой войны был тяжело поврежден, но отнюдь не утрачен полностью. Академия подробно задокументирована обмерами, слепками и фотографиями. Кроме того, замысел Шинкеля был удивительно современным. Кирпичная сетка фасада, серийные терракотовые рельефы и модульная система предвосхищали принципы индустриального строительства. На фасадах были изображены ремесленники и строители — с античной наготой и классическим достоинством. Это было своего рода возвышение труда, в социально-историческом смысле более устремленное в будущее, чем иной позднейший функционализм.
Тот, кто отвергает реконструкцию Строительной академии как обращение назад, не замечает глубоко современного характера самого здания. Особенно показательной в этой дискуссии стала бесконечно повторяемая формула: сегодня якобы не следует воссоздавать здание Шинкеля, нужно лишь «строить в духе Шинкеля».
Такая риторика напоминает роковую привычку приписывать умершему гипотетические взгляды, чтобы его именем оправдывать противоположность его собственного произведения. Тот, кто претендует на то, что знает дух Шинкеля лучше, чем созданную самим Шинкелем форму, объявляет себя медиумом покойного. Аура и символический капитал имени присваиваются, тогда как современность освобождает себя от необходимости следовать его облику. Та же привычка заставляет публику принимать «современные интерпретации» лишь потому, что они современны. К духу начинают апеллировать тогда, когда форма становится неудобной.
Что спор ведется далеко не всегда принципиально, показывает одна из святынь модернизма. Немецкий павильон Людвига Миса ван дер Роэ и Лилли Райх был открыт в Барселоне в 1929 году для Всемирной выставки, а уже в 1930-м разобран. Между 1983 и 1986 годами его реконструировали на прежнем месте по историческим документам и с использованием материалов того же типа и происхождения. Сегодня реконструкция временного выставочного павильона считается одним из ключевых произведений модернизма. Почти ни один архитектурный критик не называет нынешний павильон фальсификацией истории. По-видимому, реконструкция перестает быть порочной, если возвращающееся произведение принадлежит правильному канону. Здесь проявляется двойной стандарт дискуссии. Спор идет не только о методе, но и о власти над исторической интерпретацией. Какому прошлому позволено вновь обрести форму, а какое должно навсегда остаться пустотой?
Но даже политической воли к восстановлению недостаточно. Обеднение нашей архитектурной среды связано не только с историей идей, но и с тем, как сегодня вообще организовано строительство. Архитектура давно уже возникает не в свободном диалоге между проектом и ремеслом, а в тисках разрастающейся системы правил. Архитектор из автора проекта превращается в администратора раздробленных компетенций. Огромное количество сил уходит на процедуры еще до того, как сдвинута первая лопата земли. Все больше денег тонет в бумаге, прежде чем успевает стать камнем.
К этому добавляется парадокс. Никогда строительное дело и художественное ремесло не располагали таким количеством инструментов. Цифровые модели, трехмерное сканирование и станки с ЧПУ позволяют создавать сложные формы с точностью, о которой прежние столетия не могли и мечтать. И все же наши здания становятся все более тривиальными, плоскими и непритязательными.
Техника становится богаче — построенное беднее. Одновременно исчезает передаваемое поколениями практическое ремесленное знание.
В техническом отношении реконструировать исторические формы, возможно, никогда не было так легко. В культурном и практическом — почти никогда так трудно. Мы способны восстановить лишь то, что еще умеем понять умом и формой и осуществить руками. Поэтому реконструкция может быть также средством сохранения живой традиции и ремесла — особенно в мире труда, где техническая автоматизация заново определяет ценность человеческих навыков.
В споре о реконструкции решается гораздо больше, чем вопрос вкуса. Здесь сходятся принципиальные вопросы о будущем наших городов и о праве граждан определять собственную непосредственную среду. Кому принадлежит право формировать лицо наших городов? Демократически легитимированному большинству, которое стремится к узнаваемости и преемственности, или профессиональной среде, которая порой превращает компетентность в привилегию на окончательное толкование и заранее помещает всякую традиционную архитектуру под подозрение в китче? Является ли наша история лишь суммой случайных бомбовых попаданий и пустырей — или к ней принадлежит также духовное наследие утраченных форм? Если общество больше не способно или не желает продолжать градостроительные и архитектурные достижения собственного прошлого, это свидетельствует о более глубоком культурном параличе.
Разумеется, возвращение утраченного не может стать универсальным средством. Не всякое исчезнувшее здание заслуживает возвращения, и не всякая реконструкция спасает. Тем важнее историческая рассудительность, искусствоведческая ясность и архитектурная дисциплина. Но там, где эти условия соблюдены, идеологический запрет должен быть снят. Тот, кто в принципе объявляет реконструкцию фальсификацией истории, тем самым предоставляет именно разрушению высший статус исторической истины. Бомбы Харриса, бульдозеры и иконоборцы получили бы тогда привилегию над столетиями: все, что ими однажды уничтожено, должно было бы исчезнуть навсегда, потому что утрата материала приравнивалась бы к утрате духа и объявлялась единственно подлинным историческим состоянием. Но история не заканчивается разрушением.
Удачная реконструкция не отрицает рану — она лишь отказывает ей в праве на вечность.
