В моральном «администрировании» преступления даже нож мог бы показаться аллегорией межкультурной беспристрастности: он не знал ни происхождения, ни возраста, ни пола. Он делал то, что делают ножи, когда люди наделяют их своей волей. Не взирая на персону. Лишь потом начиналается насилие языка: разговоры о недопониманиях, отдельных случаях, задетых чувствах, религиозно-политических нюансах и словаре многообразия.
Генри Новак не заказывал ни текстов о религии, ни коллоквиумов о «разнообразии» леволиберальной повестки, ни генеральных дебатов об иммиграции, интеграции и иррациональных религиозных трениях. Он просто хотел жить. Именно поэтому убийство заставляет нас начать этот разговор. Сила фактов не считается с тем, какие вопросы общество откладывает на потом из страха перед самим собой.
К числу прискорбных слабостей современного Запада относится его склонность принимать за религию всё, что лишь рядится в религиозные одежды: будь то символы, обряды, облачения, пищевые запреты, нормы поведения или понятия о чести — всё это подпадает под равно благодушную защиту свободы вероисповедания и совести. В этом и кроется корень заблуждения. Европейская свобода вероисповедания — это плод христианской истории конфессий Европы, рождённый в кровавых конфликте клериков и корон, словно принявший крещение в огне истории. Эта свобода вероисповедания — плод горького прозрения о том, что государство не вправе распоряжаться спасением души. От Аугсбургского мира 1555 года до Вестфальского 1648 года религиозный мир никогда не был поэтическим воспеванием религиозного многоцветия, а был архитектурой вынужденных мер, возведенной на крови. Исторически говоря, поначалу она означала не самоустранение государства перед любым сакральным жестом, а разоружение религиозной гражданской войны посредством порядка права.
Таким образом, новоевропейская свобода вероисповедания была учреждена не из доверия к безвредности религии, а вследствие того, что государственное сообщество грозило распасться из-за неё. Свобода вероисповедания — это та форма, в которой религия получила право на политическое выживание после того, как её лишили права прибегать к наказанию, войне и осуществлению публичного суверенитета. Она — мирный договор после катастрофы. Вот почему свобода вероисповедания становится столь опасной при её распространении на те сакральные порядки, которые не прошли этого политического разоружения или прошли его лишь отчасти.
Современное европейское государство воспринимает любой сакральный жест так, будто он уже прошел долгий путь очищения сквозь горнило религиозных войн, секуляризации и борьбы за монополию на насилие. Оно видит религию, но упускает из виду заключенный в ней правовой порядок. Оно видит исповедание, но не замечает стоящий за ним политический избыток. Оно видит символ, но игнорирует его угрожающий потенциал. Оно дарует свободу там, где следовало бы прежде потребовать подчинения всеобщему закону, вместо того чтобы самому подчиняться ему.
Именно сикхи-парламентарии в Великобритании настаивали на том, что орудие убийства не было кирпаном, а являлось обычным оружием нападения, и что религиозные мотивы здесь исключены. Но как раз это необходимое уточнение и обнажает проблему: порядок, которому приходится объяснять, в какой момент лезвие перестает быть символом веры и становится инструментом угрозы, переносит конфликт между частной свободой вероисповедания и общественной безопасностью уже не на периферию, а в самое нутро собственных выхолощенных и лишенных смысла фундаментальных понятий.
В британском Законе об уголовном правосудии (Criminal Justice Act) религиозные причины действительно фигурируют в качестве возможной защиты при ношении определенных видов холодного оружия. Почему именно там, где государство должно быть наиболее принципиальным — в вопросах общественной безопасности, — сакральное вообще может выступать в роли оправдательного обстоятельства? Даже язык прав человека проводит это различие: свобода вероисповедания гарантирована, однако её внешнее проявление может быть ограничено там, где затрагиваются общественная безопасность, правопорядок и права других лиц.
Возможно, в этом и заключается решающее самообман Запада: он полагает, что любая религия является частным делом уже потому, что он сам вытеснил собственную веру в сферу внутреннего. Он считает чужие сакральные порядки лишь вариантами тех одомашненных конфессий, с которыми исторически примирился. Однако не каждая религия, проникающая в либеральное государство, предстает как религия в либеральном понимании. Свобода вероисповедания никогда не была лицензией на создание контрпорядка в противовес государству или на подрыв государственной монополии на насилие. Она не была индульгенцией для создания особого права, не была капитуляцией перед досовременными кодексами чести и не давала полномочий на формирование параллельных обществу карательных структур и концепций насилия. Она защищала совесть, а не силу; аминь, а не анархию исключительного положения.
Однако сегодня эта свобода сталкивается с религиозными и культурными формациями, которые не всегда бесшовно вписываются в те категории, из которых европейский либерализм черпал свои понятия. Там, где Запад сегодня говорит «религия», на самом деле может подразумеваться социальный порядок. Там, где он видит «традицию», может продолжать действовать кодекс чести. Там, где он слышит «вероисповедание», могут резонировать притязания на верность и подчинение. «У них есть глаза, но они не видят; у них есть уши, но они не слышат. Дом противоречия признает реальность лишь тогда, когда она истекает кровью (Иезекииль 12:2)».
В этом и заключается незащищенное место общества, которое из страха показаться нетолерантным разучилось самой способности различать. А различать было бы просто: вера — да, особое право — нет. Культ — да, религиозная «привилегия на оружие» — нет. Исповедание — да, атмосфера запугивания — нет. Именно в этом и заключается достоинство свободы вероисповедания. Это не сентиментальность, а форма. И, как любая форма, она живет границами. Без границ она не становится великодушнее, она становится бессодержательной. Без границ свобода превращается в защиту среды, защита среды — в особый статус, а особый статус — в молчаливое отречение государства перед порядком, который толкует его умеренность не как добродетель, а как слабость. Возможно, эрозия порядка начинается не с того, что он недооценивает чужие притязания на истину. Возможно, эрозия начинается с того, что общество перестает понимать собственные понятия. Религия, культура, право, насилие, толерантность — всё это до сих пор стоит прямо, подобно колоссу поздней империи, чья глава сияет, но ноги — из глины. И, быть может, именно тягучий, как глина, тон нашего общества выдает, насколько глиняными стали его основания — они уже хрупки и покрыты трещинами. Цивилизация редко погибает сначала от рук своих врагов».
Лишь мёртвый остаётся последним реалистом. На нём обрываются умиротворение и потакание. На нём терпит крах язык, который стремится всё администрировать, но не в силах больше назвать вещи своими именами.
Генри Новак — это не аргумент, это человек. Именно поэтому его смерть не должна затеряться в той прослойке из чувствительности, перекладывания ответственности и морального шантажа, которой Запад привык драпировать свои поражения. Тот, кто из страха перед суровостью перестает проводить различия, в конечном итоге не становится человечнее. Он лишь теряет способность защищать гуманность. Убитый — это не просто жертва преступления. Это тот самый момент, когда реальность прорывает пелену ложных понятий. На нем обрывается грамматика умиротворения. Плоть противится постулатам. Пролитая кровь противоречит повестке. То, что раньше казалось многообразием, сензитивностью, религиозной самобытностью или риторикой межкультурной сложности, внезапно вновь обретает телесно-элементарную форму: один человек хотел жить, другой положил этому волеизъявлению конец; и государство обязано объяснить, почему оно так часто спешит защитить чувства, нежели признать реальность.
Возможно, жертва — это последняя инстанция позднелиберального, саморазоружившегося порядка. Не потому, что она ещё способна действовать, а потому, что она больше не вступает в торг понятиями. Она стоит вне фонового шума текущей политики. Мёртвый не лжёт. Он — безмолвное свидетельство, перед которым смолкает любое умиротворение. И, быть может, суд начинается не с речей живых, а с молчания тех, кто больше не вернётся.