О предвыборной кампании в Саксонии-Анхальт и АдГ,
и о культурной политике.
Демонстративный отказ АдГ в Саксонии-Анхальт от наследия Баухауса недавно был назван на Achse des Guten «глупостью». Слово жёсткое, но не ошибочное. Только самое интересное начинается как раз там, где заканчивается этот приговор. Ведь тот, кто защищает Баухаус от его политических противников, тем самым ещё не защищает хорошую архитектуру. А тот, кто под лозунгом «Строить красивее!» объявляет политический поход против эстетических тягот современности, обнажает конфликт, залегающий гораздо глубже в институциональной кладке архитектурной культуры и возникший задолго до тех знамён, под которыми его ведут сегодня.
Насколько глубоко этот конфликт укоренён в институциональной кладке архитектурной культуры, видно по замкнутому уже десятилетиями круговороту эстетического авторитета: вузы преподают то, что отмечают конкурсные жюри; конкурсные жюри отмечают то, что одобряют архитектурные советы; архитектурные советы одобряют то, чему учат вузы.
Так возникает герметичный круг архитектурного самоподтверждения. Белый музейный куб может получить три премии и всё же на месте выглядеть как мавзолейный административный корпус давно закрывшейся корпорации. В пояснительной записке фасад может «чутко реагировать на контекст» — и при этом на улице упорно отказываться вступать в какой-либо диалог. Суждение публики тогда быстро объявляется проявлением необразованности, тогда как ошибка экспертов получает ранг теории.
Поэтому подлинная проблема заключается не столько в противостоянии модернизма и традиции, сколько в институционально закреплённой претензии на эстетическую монополию. На протяжении десятилетий определённое представление о современности не просто предпочитали — его наделяли моральным авторитетом. Редукция считалась сущностью, орнамент — преступлением, узнаваемость — сентиментальностью. Метод превратился в ортодоксию. Её ладан пах цементной пылью. АдГ, таким образом, действительно задевает живой нерв, когда указывает на то, что очень многие люди хотят видеть другие улицы, другие дома, другие площади, нежели те, которые профессиональная среда раз за разом объявляет современными. Этого разрыва не устранить, объявляя всякое возражение против модернизма подозрением в китче. Красота — не математическая величина, но от этого она не становится галлюцинацией. Чувство защищённости невозможно нормировать, однако его отсутствие ощущается с поразительной надёжностью.
Но проблема возникает вновь, как только обоснованная критика превращается в государственное контрвероисповедание. В правительственной программе говорится о «признанной архитектурной традиции». Признанной кем? Министерскими чиновниками, палатами и жюри? Консервативно укомплектованными градостроительными советами со своими любимыми карнизами? Или социологически измеренным народным вкусом, который впредь будет плебисцитарно решать между высотой карниза и членением окон? Тот, кто сетует на власть эстетической касты жрецов, не должен слишком поспешно посвящать в сан новую.
Даже большинство не обладает безошибочным органом чувства красоты.
Романика и барокко, «Новое строительство» и классический модернизм в равной мере принадлежат архитектурной истории. Традиция — не каталог, из которого государство вырывает те страницы, что не подходят к текущему сроку полномочий. Она живёт именно потому, что каждое поколение изменяет, заново открывает и переписывает палимпсест истории. Как только правительство устанавливает, какая форма считается «признанной», наследие превращается в декрет.
Мало что было бы этим достигнуто. Десятилетиями архитектурная среда наделяла определённые формы ореолом прогресса; теперь ответная реакция грозит наделить другие формы ореолом родной почвы. Механизм остаётся прежним. Меняется лишь костюм. Из критики навязанного модернизма ещё не следует навязанная контрмодерность. Эстетический этатизм остаётся этатизмом — даже если вдруг обзаводится карнизами. Именно здесь и таится соблазнительная ловушка культурной войны. Обе стороны втайне мечтают об одном и том же инструменте: о власти, позволяющей перевести собственный вкус из сферы аргумента в сферу предписания. В распоряжении одной стороны — кафедры, конкурсные жюри и экспертные советы; другая хотела бы получить указы, правила финансирования и каталоги традиций. А между ними стоит гражданин и недоумевает, почему именно те, кто говорит о красоте, так охотно рассуждают о полномочиях.
Государство вполне способно влиять на качество городской среды. Но не тем, что нарекает фасады именами стилей. Оно может так организовывать застройку участков, чтобы вновь возникали дома, а не гигантские строительные массы; сохранять мелкую нарезку участков, уличные пространства и площади, смешивать функции, оживлять первые этажи, поощрять долговечность и требовать материалов, которые через двадцать лет стареют, а не разлагаются. Оно может заставлять конкурировать там, где сегодня профессиональные круги лишь подтверждают правоту друг друга. Оно может добиваться того, чтобы здание не просто соответствовало каталогу предписаний, а формировало городской облик и создавало идентичность.
Тогда современное здание вправе быть современным, а традиционное — традиционным. Белый куб способен создать место. Классический фасад может остаться всего лишь декорацией. Простой дом может обладать достоинством; орнаментированный — взгромоздиться каменным свадебным тортом, словно строительную площадку отдали кондитеру. Сам по себе стиль ничего не спасает.
Решающим остаётся то, сохраняет ли архитектура чувство меры, создаёт ли переходы и даёт ли повседневной жизни опору; создают ли дома соседство для людей или замыкаются их в себе как одиночные крепости; могут ли люди присвоить себе место — или их лишь размещают среди функциональных площадей.
Возможно, именно в этом и заключается настоящая глупость: из вполне обоснованной критики эстетической догмы пытаться сколотить новую догму. Баухаус не нуждается в охранной грамоте от критики, а традиция — в государственном опекуне. Хорошая архитектура рождается не из сакрализации и не из реванша. Альтернатива — не Баухаус или традиция. Альтернатива — плюрализм или догма.
